Макаревич сидел на автобусной остановке и не знал, что делать. В подошедший автобус битком набилось народу, но люди все продолжали лезть в его накренившийся, осевший до асфальта кузов. Макаревич давно не помнил себя в такой растерянности. Вернуться или уехать? - вот что решал он и не мог решить. Он лишь коснулся старой, давно затянувшейся раны, и вот она снова угрожала открыться. А если он откроет ее для других?
И все-таки он решился. Почему - не знал сам. Толком ничего не обдумав, поднялся со скамейки и пошел обратно к кладбищенскому пригорку. По дороге решил: сперва он задаст только один вопрос и в зависимости от ответа решит, сказать или нет.
Издали стало видно, что бабуля с девочкой все возились со своей рассадой, но теперь там появился и кто-то еще. Высокий мужчина в шляпе. Да это же встреченный им инвалид...
Когда он подошел к знакомой металлической оградке, все сразу и вроде бы в нехорошем предчувствии уставились на него. В бабусином взгляде сквозила тревога, почти испуг. Он извинился.
- Ответьте мне, пожалуйста, - я забыл спросить. В войну вы были в Германии?
Наступила недоуменная пауза, после которой бабуся, словно очнувшись от минутной забывчивости, воскликнула:
- Ой! Я так и знала! Я так и почувствовала - вы же знали его. Вы с ним в партизанах были, правда?
- Правда, - сказал он. - Вот, решил рассказать... А вы кто? - обратился он к инвалиду в шляпе, высокому, худому человеку с ввалившимися щеками.
- Я ее муж, - сказал мужчина, - я в курсе.
- Так... С чего же тут начать? В общем, осенью сорок третьего мы встретились на построении...
Он начал рассказывать - сбивчиво, не все вспоминая сразу, то и дело умолкая. Далеко не все из полузабытого прошлого легко ложилось на язык современного человека, отделенного от этого прошлого полсотнею лет.